Немо Никто открывает глаза, ощущая в костях знакомую ломоту. Каждое утро начинается с этого — с медленного возвращения в тело, которое стало хрупкой оболочкой. Он последний, кто еще помнит вкус хлеба, испеченного смертным, и тяжесть настоящего сна. Остальные давно забыли. Они смотрят на него с экранов, эти сияющие, нетленные существа, для которых его дряхлость — диковинное развлечение, телешоу на грани абсурда.
В комнату, пахнущую лекарствами и пылью, входит человек с камерой. Не бессмертный — просто журналист, один из многих. Но в его глазах нет привычного любопытства зрителей. Есть что-то иное. Усталость, может быть. Или смутное понимание.
Немо кашляет, поправляет одеяло. Голос у него скрипучий, как несмазанная дверь.
— Вы хотите историю? — говорит он, глядя куда-то мимо камеры, в потолок. — Историю о том, как я стал музейным экспонатом? Ладно. Только это не будет красиво. И конец вы уже знаете.
Он начинает говорить. Не с начала, а с середины — с того дня, когда понял, что вокруг больше нет стареющих лиц. Сначала это казалось чудом. Потом — кошмаром. Он рассказывает о тишине, которая наступила, когда перестали рождаться дети. О том, как бессмертные, сытые вечностью, искали острых ощущений. Нашли их в нем. В его морщинах, в дрожащих руках, в том, как он забывает имена.
— Они думают, я сумасшедший, — усмехается Немо, и в усмешке нет злобы. Только усталость. — Может, так и есть. Но я помню дождь, который мочил в лицо, а не скатывался по невидимому куполу. Помню, как болело горло по утрам. Как друг похлопывал по плечу. Это все было. А теперь... теперь я последний, кто еще может умереть. И они смотрят, ждут, когда это случится. Как финал сезона.
Журналист молча слушает. Камера тихо жужжит. Немо закрывает глаза. За окном, в идеальном мире бессмертных, не идет дождь.
